Отдал Лилиани полтора года жизни. Оклад был на уровне junior-разработчика в обычной IT-конторе, а ответственность — за чертежи, которые уходят в металл. Рабочая станция едва тянула САПР десятилетней давности, доступ к современным симуляторам или базам патентов был под строжайшим запретом "из соображений безопасности". Любое предложение по оптимизации расчётов натыкалось на ледяное "у нас методика отработана". Карьеру здесь строят не по компетенциям, а по блату и умению молчать. Ушёл, когда понял, что мой потенциал здесь нужен только как бесплатная дополняющая мощность, а не как свежая мысль.

Кратко: надёжно, как советский подшипник, и так же неповоротливо. График чёткий, но платят за него мало — будто время сотрудника ничего не стоит. Цеха — это шум, металлическая пыль в воздухе и станки, которые работают с перебоями с девяностых. Современного комфорта здесь не жди: думают об охране труда только перед проверками. Работаешь не для результата, а для отметки в табеле. Энтузиазм и желание что-то улучшить разбиваются о стену равнодушия и вечного “так принято

Главный продукт завода — не отремонтированные локомотивы, а кипы бумаг. Система управления пропитана бюрократией насквозь. Чтобы получить разрешение на замену простейшего узла, нужно пройти десяток кабинетов, где каждый начальник добавит свою резолюцию “для подстраховки”. Руководство мыслит не категориями качества ремонта, а цифрами в отчётности для головного холдинга. Предложишь модернизировать процесс — услышишь: “План по вагоно-ремонтам выполнен, зачем лишние движения?”. Инициатива здесь приравнивается к саботажу стабильности, а стабильность — это вечный ремонт одних и тех же проблем на одних и тех же машинах.

Идёшь сюда не по призванию, а потому что в городе выбор — или здесь, или в охране. А потом оказываешься в цеху, который, кажется, не видел ремонта с момента выпуска первого вертолета. Зимой — дубак, летом — духота, потому что вентиляция — это открытые ворота. Оборудование держится на честном слове и изоленте, но ответственность за брак всегда на рабочем. О какой-то эргономике или безопасности речи не идёт. После смены не чувствуешь себя частью авиационной отрасли — чувствуешь себя выжатым и немым, как эти стены, которые всё видели, но уже давно никому ничего не расскажут

Нет

Оплата труда унизительно низкая для такой сложной и ответственной работы. Условия для творчества нулевые: техника из прошлого века, софт устаревший, доступ к современным ресурсам и базам знаний закрыт. Руководство консервативно настолько, что отвергает даже очевидные улучшения. Система карьерного роста непрозрачна и работает по принципу кумовства, шансов пробиться без связей нет. Это место для тех, кто готов похоронить свой потенциал ради сомнительной стабильности. Я не готов был так себя хоронить и уволился.

Нормальный график — это хорошо, но когда за него платят копейки, а вокруг грохот и пыль 30-летней техники, энтузиазм угасает. Зарплата для молодёжи — просто смешная, на такие деньги только студенты могут подрабатывать. Дирекция не слышит рядовых сотрудников, все решения спускаются сверху, часто нелогичные. Процессы не оптимизируются десятилетиями. Завод держится на плечах ветеранов, но когда они уйдут, что здесь останется? Я свой выбор сделал.