Motherbear

Я представил, что всё только что увиденное могло произойти в моей родной квартире на улице Станюковича в Кронштадте. Но тогда бы она выглядела совершенно иначе, полностью перестроенная пространством сна. Я стоял в этом очень длинном коридоре, спиной почти вплотную к двери кладовки — туда, где в моей реальной квартире из детства находилась входная дверь. Под ногами красиво поблёскивал паркет, выложенный ёлочкой. Невозможно не отметить: паркет очень высокого качества. Мой взгляд был направлен вперёд, в сторону Приморска, где теперь располагалась новая входная дверь. Туда же, в сторону Приморска, смотрели туалет и ванная комната. По левую сторону от меня, буквально за левым плечом, находилась огромная гостиная — комната номер один. Сразу за ней по всей левой стороне тянулась длинная глухая стена, на которой больше не было ни единой двери. Зато были эти обои с рисунком под красный кирпич. Справа от меня располагалась комната номер два, занявшая место реальной кухни. Чуть дальше по правой стороне уходили ещё одна или две комнаты — судя по всему, квартира превратилась в трёх- или четырёхкомнатную. Почти у самой входной двери, на которую я смотрел, из главного коридора направо уходил отдельный коридор, ведущий на кухню. Окна этой кухни действительно выходили на Сестрорецк. И правда, как-то странно. Планировка была странной: в сторону Сестрорецка смотрели почти все помещения, кроме комнаты номер один, которая была обращена в противоположную сторону — к Большой Ижоре. Посмотрев на окно первой комнаты через левое плечо, я увидел солнечный свет и чьи-то далёкие окна. Это были точь-в-точь красные кирпичные высотки девятнадцатого квартала в Кронштадте. Я повернулся через правое плечо и взглянул на большое окно во второй комнате — там открывался точно такой же вид. Внезапно раздался резкий, неожиданный звонок в дверь. Меня пронзила мысль: было бы хорошо, если бы она не подходила и не открывала. Так и случилось. Поддавшись тревоге, я успел спрятаться во второй комнате за дверью. Когда звонок прошёл, я снова вышел в главный коридор. Она подошла ко мне и спокойно произнесла: — Я опоздала. Тот, кто звонил, видимо, уже ушёл. На душе стало как-то радостно. За окнами стоял яркий солнечный день. Появилось отчётливое ощущение, будто мы только что избежали чего-то очень плохого — чего-то, что обязательно должно было случиться, но, к счастью, так и не произошло. И всё‑таки я в ужасе от её фирменной фразы: "Ремонт в трусишках, ремонт в трусишках". Я злился, очень злился, когда она это говорила. И когда она мне это говорила, я в свою очередь обзывал её психопаткой. И, видит бог, мне не было стыдно. Нисколько не было.

Пространство, в котором я находился, смутно напоминало мне место около станции метро "Ломоносовская". Это определенно было не оно, но архитектура и линии улиц рождали четкую ассоциацию — будто я вижу эту площадь много лет спустя, в далеком будущем. Всё здесь выглядело совершенно иначе. Странно, но во сне мне казалось, будто мне уже лет пятьдесят или даже шестьдесят. На душе было удивительно легко и радостно — меня переполняло счастье оттого, что у моих детей всё в порядке и жизнь у них складывается благополучно. Я направлялся к ультрасовременному зданию из прозрачного стекла. Зашел внутрь и как-то сразу оказался на платформе — на эскалаторе никуда спускаться не пришлось. Станция снова напомнила мне "Ломоносовскую" в Санкт-Петербурге, но в каком-то футуристическом исполнении. Народу почти не было, а в самом конце платформы я остался практически один. Остановившись возле женщины в форме — судя по всему, местной сотрудницы, — я что-то ей сказал. Мы улыбнулись друг другу, и я, повернувшись к ней спиной, пошел к выходу. Справа от себя, около длинной каменной стены, я заметил лоток с глянцевыми журналами и прямо обомлел. С обложек на меня смотрели названия из моего детства. Меня поразило, как они до сих пор могут выпускаться, да еще и в таком красивом, современном оформлении. "Надо же, бумажные журналы все еще выходят, — с удивлением подумал я. — И их до сих пор покупают, это замечательно". Я взял три журнала разного формата, причем один из них был совершенно квадратным. В этот момент меня накрыл сильный прилив счастья. С журналами в руках я вышел на улицу, снова оказавшись в этом солнечном пространстве. Удивительно, конечно, но всё так и было, ей‑богу. На небе сияло солнце — его блики играли в оконных стёклах и мелькали в очках прохожих Дышалось легко, а мысли были исключительно позитивными и обнадеживающими. Удивительно, конечно, но всё так и было, ей‑богу. Я выглядел шикарно: на мне были элегантные брюки, черный полуплащ и лакированные ботинки, а в правой руке я уверенно держал коричневый портфель. Удивительно, конечно, но всё так и было, ей‑богу. Я держал журналы то в одной руке, то в другой — вместе с портфелем. Но никак не мог положить их в портфель. Удивительно, конечно, но всё так и было, ей‑богу. Я никогда не носил наручные часы — в отличие и от Путина, который носит их, пусть и на правой руке, и от своего старшего брата Антона Олеговича Пухова. Часы ассоциируются у меня с чем-то мрачным: кажется, будто они отсчитывают время до конца. Ну, вы сами понимаете, до какого конца. То есть до смерти. Но в этот момент они бы мне пригодились — я совершенно не знал, который сейчас час.

Я представил, что очки, которые были на мне, — это телевизор. Жуткое, чудовищное ощущение. Картинка в них была черно-белой, с тяжелым коричневым оттенком. Вокруг был Санкт-Петербург — по крайней мере, мне так казалось, хотя я мог и ошибаться. Слева тянулся широкий проспект, за которым угадывалось нечто, похожее на Неву: перед водой, сразу за дорогой, шла пешеходная зона и гранитная набережная. Сам проспект был перекрыт, машины по нему не ехали. Небо было серое, дождливое. На душе было пусто, тягостно, и не покидало чувство полной бессмысленности всего происходящего. Сначала я шел вместе с огромной толпой. В какой-то момент мне это надоело, и я перебежал дорогу. От этого на душе стало еще тяжелее. Теперь я был совершенно один, а с противоположной стороны проспекта на меня смотрели тысячи людей — просто потому, что я шел в одиночестве. Это было ужасно, просто ужасно. Я продолжал идти. Мелкий, мерзкий моросящий дождь никак не унимался. Мой капюшон от него толком не защищал. Перед глазами, словно на экране, в самом левом углу плескалась река, как две капли воды похожая на Неву. Чуть ближе к центру тянулись гранит и мостовая, по которой я шагал в полном уединении, а впереди, на перекрытом шоссе, стояли армейские грузовики. Вдруг все взгляды устремились на один из этих грузовиков. Он сорвался с места, понесся по проспекту, на полной скорости пробил массивные, но невысокие чугунные ограждения — больше декоративные, чем защитные — и полетел в воду. Всё произошло прямо перед моими глазами, словно в замедленной съемке: грузовик покадрово двигался из правой части моего импровизированного экрана в левую, пока грациозно не упал в реку. Я решил поскорее покинуть это место. Краем уха я услышал, как какой-то военный в форме сказал, что водитель-солдат таким образом покончил с собой. Меня это удивило: грузовик еще даже не успел утонуть, а он уже заявляет о самоубийстве. Пока все взоры были прикованы к месту происшествия, я решил воспользоваться моментом и снова перебежать на ту сторону, где шла толпа. В процессе я снял очки — и мгновенно обнаружил себя на какой-то автобусной остановке. Обстановка резко изменилась: это было похоже на пригород, явную сельскую местность, но где-то недалеко от города. Остановка была старой, железной. Через дорогу от нее виднелось небольшое озеро. Машин здесь почти не было, но те немногие, что проезжали, двигались в сторону виднеющегося вдали оживленного района с многоэтажками. На остановке была только одинокая женщина, которая ждала свой транспорт. Я зашел внутрь железной автобусной остановки и сел на скамейку прямо около неё. Вскоре подошел автобус, и она села в него. Я попытался разглядеть номер уезжающего автобуса, но смог уловить только цифры "4" и "6" — сам номер маршрута я так и не понял. Автобус уехал, а я остался на этой остановке в полном одиночестве. Автобус уехал в правую от меня сторону, пока я сидел и смотрел на озеро за дорогой — оно было прямо по центру. Я продолжал ждать некий автобус, который должен был подойти слева. Стояла хорошая, в меру солнечная погода. По крайней мере, дождь не шёл. На мне уже не было этой промокшей куртки с нелепым, нефункциональным капюшоном. Видимо, я выбросил её — как ненужную вещь.

И это действительно так. Антисталинизм, замешанный на банальной мысли о том, что гибель миллионов людей — это безусловное зло, выглядит пошлым и ужасным. В глазах адептов такого подхода он превращается в зеркальное отражение антигитлеризма — точно такую же безумную и слепую идеологию. В голове шумел настоящий рой мыслей — хаотичный и совершенно неуправляемый. Дошло до абсурда: я вдруг поймал себя на размышлениях о том, сколько мужчин в России носят фамилии на "-ев". И сколько из них настояли бы на имени Ева для своей дочери — просто ради того, чтобы имя девочки полностью совпадало с окончанием её же фамилии, как в каком-нибудь сочетании вроде Ева Сергеева. Согласитесь, забавно. Куда проще в такой ситуации пришлось бы обладателям фамилий на "-ин". Какая-нибудь Аделина, Алина, Каролина или Регина идеально подошли бы к фамилии Ильин. У девочки получилась бы фамилия с окончанием на "-ина", и последние три буквы её имени точь-в-точь совпали бы с тремя последними буквами фамилии. Но это всё-таки не так изящно, как фокус с Евой, где всё имя целиком — это и есть окончание фамилии. О, а ведь я помню об этом. Хорошо, что не забыл. Она просила меня напомнить, когда будет ровно четырнадцать сорок. Всё в порядке, я помню. И ещё кое-что: на счёт прилетели триста тридцать тысяч сорок пять рублей и тридцать пять копеек. Прекрасно. Конечно, мелочь, а всё равно приятно. Вспомнил, ну конечно, вспомнил! Я, безусловно, вновь на неё обиделся за эту коронную фразу. Она ведь повторила её дважды — как обычно это и делала, — дословно: "Ремонт в трусишках, ремонт в трусишках". И вновь испытал к ней свою привычную, фоновую злость. Она всегда повторяла эту присказку, стоило ей вспомнить, как я когда-то якобы неудачно делал ремонт своими руками. Признаться, я действительно делал тогда ремонт в одних трусах — так было банально удобнее. Но согласитесь, было бы гораздо страннее, если бы я занимался этим вообще без трусов. То есть голым. Если честно, не люблю, когда дела выпадают на промежуток между двумя и тремя часами дня. Но именно 14:28 у меня всегда ассоциируется с чем-то дурным. Как и число 468. Это уже что-то вроде личного дурного знамения. Ну, как у китайцев, у которых число "250" синонимично слову "идиот". Просто так сложилось. Терпеть не могу, когда случайно натыкаюсь взглядом на это точное время — будь то на экране смартфона, на электронном табло на железнодорожной станции или на расписании в здании аэропорта. Мне сразу становится как-то не по себе, и я невольно начинаю думать о чём-то плохом — не о какой-то конкретной беде, а просто о плохом как таковом. Но, к счастью, есть время 12:50, которое дарит мне надежду и радость. Да, пусть эта примета срабатывает не всегда, но если я вижу эти цифры, то сразу верю: день пройдёт хорошо. Отличная, просто отличная моя персональная примета! Да, точно, именно эта мелодия — ремикс Эрика Придза на песню Pink Floyd Another Brick in the Wall — доносилась откуда-то, пока я шёл в многотысячной толпе. А потом я перебежал трассу и вышел на мостовую вдоль гранитной набережной. И прямо там, спустя всего пару минут, армейский грузовик с каким-то обезумевшим солдатиком за рулём пробил чугунные ограждения, сорвался в реку и мгновенно ушёл под воду. Кажется, как раз когда я шёл по этой мостовой, я и представил, как было бы замечательно, если бы на чемпионате мира по футболу 2026 года в одной группе оказались Канада, Иордания, Норвегия и Уругвай. Это и впрямь странно. Странно об этом вспоминать, но Чичерина Градислава Николаевна действительно тогда призналась мне, что она сосала кавказские ху@. Эта фраза до сих пор эхом звучит в моей памяти. Сказала она это просто и буднично, будто речь шла о самой обычной вещи. И я вдруг понял, что не до конца знаю эту женщину. Но… но… но… Но этот случай оставил во мне странное послевкусие. Но почему-то каждый раз улыбаюсь, когда вспоминаю. Но картинка упорно не складывалась. Её спокойный голос, трезвый взгляд, чашка дорогого кофе, качественная брендовая и — самое главное — стильная одежда... Эта фраза никак не хотела казаться нормальной именно в таком антураже. Она действительно работала вебкам-моделью в порноиндустрии здесь, в Санкт-Петербурге — городе, который по праву считается одной из мировых столиц порно. Своего рода идеальная современная российская действительность: половина женщин в Санкт-Петербурге — это проститутки, а половина мужчин — приехавшие из Средней Азии и с Кавказа мусульмане, которых эти проститутки обслуживают. Думаю, что бы такое предложить ей, девочке-подростку, чтобы она взялась за испанский язык и добивалась в нём успехов? Какую "морковку" перед ней повесить? Айфон или макбук последней модели? Какую-нибудь брендовую вещь? Но только не поездку в условный Рим с её матерью. Это опасно. Нет, за её мать я, конечно, не переживаю, а вот за ребёнка — очень. Странно, конечно, но я вновь поймал себя на этой мысли. Жаль всё-таки, что в моей родной квартире на улице Станюковича в Кронштадте одни окна выходят в сторону Сестрорецка, за которым только Архангельск и Арктика. Но как же здорово, что другие окна смотрят на Большую Ижору, а дальше — уже Варшава и Вена. К сожалению, это так: входная дверь в моей родной квартире на Станюковича в Кронштадте смотрит прямиком в сторону Азии. Иронично говорю ей, девочке-подростку: если чиновник в России не ворует и не участвует в схемах, он сразу вызывает подозрение. Мол, не агент ли он иностранных разведок или сектант какой-то? Почему это он не хочет расти по карьерной лестнице, что в этой системе попросту невозможно без коррупции? А что касается людей с Чайковского, тридцать — так это своего рода экзаменационная комиссия. И ведь действительно, Чичерина Градислава Николаевна врать не умеет. В том смысле, что делать это по-настоящему изящно и красиво, так, чтобы комар носа не подточил, ей просто не дано. Поэтому она, как правило, говорит правду — порой даже не задумываясь, что неумение лгать ещё не повод рубить истину в лоб. Но она говорила. Именно поэтому подчас и признавалась мне в самых разных вещах из своего прошлого. В душе она, безусловно, хороший человек. Но вот если чиновник, политик или, к примеру, какой-нибудь священнослужитель вдруг начинает говорить правду — это вовсе не делает его хорошим человеком. Это делает его всего лишь фриком, юродивым, неадекватным персонажем, который попросту не соответствует своей должности. Если политик говорит правду, то какой же это профессионал? Это дурак. Дурак, который неизбежно устроит катастрофу.

До хитрой и изворотливой Ирины Алексеевны Волковинской ему, конечно, было далеко, но актёр он, надо признать, хороший. Я посоветовал ей пока не поднимать эту тему с родственником, а просто принять информацию к сведению. Припасти, так сказать, историю про запас — мало ли когда пригодится, сейчас устраивать разборки ни к чему. Странно, конечно: сумма снова смешная, около пятидесяти тысяч рублей. Но дело здесь, разумеется, не в деньгах, а в самом отношении. Нельзя сказать, что родственник её откровенно обманул. Скорее, ей было просто неприятно, что он вообще втянул её в подобную авантюру. Какая же бесцеремонность со стороны этого её родственника! Объявился впервые за столько месяцев — и сразу с наскока. Нет бы по-человечески спросить, как у неё дела, как жизнь, как здоровье, какие планы... Ну или хотя бы поинтересоваться, как с ней обращаюсь я: не бью ли (хотя я её, конечно, не бью) или, чего доброго, не принуждаю ли к извращенному сексу — это я иронизирую, разумеется. Но нет, он без лишних прелюдий перешел сразу к делу. Оказалось, страховая компания не хотела возвращать ему деньги, что-то около ста с лишним тысяч. Возникли какие-то юридические недомолвки, для решения которых требовалось участие близкого родственника, и этой фигурой оказалась она. В итоге всё обошлось: деньги из страховой он выбил и, надо отдать ему должное, сдержал слово — отдал ей обещанные пятьдесят тысяч из той суммы. Но я был бы не я, если бы не разузнал, как всё было на самом деле. И точно: родственничек её всё-таки немножко надул. Сумма, которую он вытряс из страховой, оказалась куда солиднее тех "ста с лишним тысяч", о которых он ей наплел. С другой стороны, я ей так и сказал: "Ну ладно, пусть так, зато с паршивой овцы хоть шерсти клок. А ты сколько хотела? Половину? Ну согласись, это уже перебор. В общем, забудь и даже голову себе этим не забивай". А сам про себя, как хитрая лиса, думаю: "Вот и ладно. Отличный клинышек я между ними вбил. Из этого недопонимания потом, в будущем, можно будет еще кучу всего раскрутить". О, я подумал именно так, с долей иронии. Сталинисты, они ведь безусловно прогрессисты, но в то же время — чистой воды расисты. Причем расисты парадоксальные, ведь Гитлера они терпеть не могут. Смотрите сами: они дают полное право Сталину уничтожать десятки миллионов русских ради его прогрессивного проекта — в данном случае евразийского, коммунистического, — так как это обязательное условие для претворения его в жизнь. А вот Гитлеру они такого права не дают, хотя у того тоже был свой прогрессивный проект. То есть логика двойных стандартов здесь очевидна: Сталину ради кавказцев, цыган, евреев, мусульман и китайцев русских убивать можно, а вот Гитлеру убивать русских ради немцев, финнов и испанцев — нельзя. И ведь что примечательно: эти российские сталинисты по большей части русские, чистокровные представители белой европеоидной расы. Вообразить невозможно, какая каша у них в головах. Они обожают кавказскую диаспору во главе со Сталиным, которая, захватив власть в их любимой России, принялась истреблять десятки миллионов их же соплеменников.

Ел пиццу в этом шикарном ресторане в Санкт-Петербурге. Пицца — просто потрясающая! Даже удивительно: прямо как в Италии, и даже лучше. Очень, очень вкусно. "Мы на лифте, мы на лифте", — сказала она дважды, а потом добавила ещё раз, но уже персонально в его адрес: "Мы на лифте". Компания из четырёх человек: она — рыжая и молодая, и трое каких-то малолетних "х@есосов". И они все вчетвером действительно шли к лифту. Молодые такие, а на лифте... Словно подняться не могут ножками. Фу, фу. Вот скажите, вам пришла бы в голову сцена, в которой вы идёте мимо обычной бытовой помойки на улице, где идёт дождь — осенний дождь — и видите, что на этой помойке стоит старый, выброшенный ламповый телевизор LG? А вот мне в голову пришла именно такая сцена. Действительно, а ведь это так. Эти маленькие, незначительные суммы — тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч. Я не могу не думать о них, не могу не запоминать их, ведь они не доставляют мне никаких бытовых или интеллектуальных проблем. Это дань уважения, своего рода. Это любовь. Это моё официальное, родное лицо. На нём не может быть никаких карнавальных масок, пластических операций, уколов ботокса. Лицо как оно есть. Ещё одна замечательная сцена: я прошёл мимо них. Пожилая женщина, а справа от неё — какая-то ещё женщина. Шёл дождь, и со спины я не разглядел, пожилая она тоже или нет. Но она левой рукой гладила эту пожилую женщину по спине. Они как раз собирались открыть дверь домофона. Действительно, а ведь это так. Если число 468 по определению несчастливое, то вот число 450, наоборот, счастливое. Задумался. Ужасно ведь действительно, что я сравнил российских сталинистов русской национальности с расистами. То есть признал, что у них, у этих сталинистов, есть зачатки здравого смысла — ведь расизм это одно из главных его проявлений. Гитлер, Торквемада, пророк Мухаммед, Сталин — все они были расистами, то есть людьми со здравым смыслом. Все они были приверженцами идеологии уничтожения "чужих" ради процветания "своих". Сталин, конечно же, принадлежа к кавказской расе, не уничтожал своих, то есть грузин. Он уничтожал чужих, в том числе — и в основном — всё тех же русских. Российские сталинисты русской национальности — это настоящие антирасисты, приверженцы идеологии уничтожения "своих" ради процветания "чужих". Идеология очень мощная. Такая же свирепая, как и идеология уничтожения "чужих" ради процветания "своих". И знаете что? Они мне нравятся. Я даже по касательной готов назвать их прогрессистами. Хм... Почему-то именно так и подумал. Неудивительно. Но они будут с пеной у рта орать о том, что бомбёжка американской ракетой школы с девочками в Иране — это ужасное преступление, но поддерживать убийство украинских детей путинскими и кимовскими ракетами. И вряд ли их будет интересовать, что мусульмане вырезают и насилуют русских детей в России в промышленных масштабах. Да, они мне нравятся, но это точно не любовь. А потом подумал: ведь это забавно. В США к кавказской расе относят вовсе не кавказцев, а именно белых европейцев. Действительно, а ведь это так. Я не ношу наручные часы — ни в кармане, ни тем более на руке, — ведь это, как мне кажется, очень-очень дурной знак. Бывает, что и смартфона рядом со мной нет. Бывает и так, что радиомагнитолы нет — если я не в салоне автомобиля. И случайных людей поблизости нет, у которых можно было бы узнать, который час. Как же я тогда узнаю время? Впрочем... А зачем вообще узнавать время в этой ситуации?

Обрадовался тому, что на одном из федеральных каналов сегодня вышло его интервью, — очень приятно. При этом задумался и даже пожалел себя: ведь я никогда не отдыхал в Церматте. Не то чтобы всегда хотел именно там отдохнуть, но, видимо, место шикарное — и я его не пощупал ни руками, ни глазами, ни душой, ни ногами. А потом дальше неожиданно подумал о себе любимом. Это греет мне душу. В моей родной квартире на улице Станюковича в Кронштадте, в которой я вырос, провел детство и юность, двери туалета и ванной выходили именно на Приморск — в сторону Финляндии, в сторону Европы. Это означает, что когда я шел, к примеру, в ванную комнату, чтобы смыть скверну, или в туалет, чтобы избавить свой организм от скверны, то смотрел в сторону Азии. А когда "чистым" выходил из ванной, смыв скверну, или из туалета, избавившись от скверны, то смотрел в сторону Европы. Мне приятно, что я в туалете своей родной квартиры испражнялся, мочеиспускался и блевал именно в сторону Азии. В квартире же, где жила Шкуро Юлия Валерьевна, которая сейчас носит фамилию Севрова, двери туалета и ванной, наоборот, выходили в сторону Азии. Это означает, что она, если ходила в туалет в своей родной квартире, то испражнялась, мочеиспускалась или блевала в сторону Европы. Что касается квартиры на улице Седова в Санкт-Петербурге, в которой жила Новожилова Наталья Сергеевна, то двери ее туалета в этой квартире выходили в сторону северной Евразии — читай, тоже на Азию. Абсолютно верно. Она так и не догадалась, почему я сообщил ей о коварстве ее родственника, хотя мог этого и не делать. Зная её характер, я прекрасно понимал: она ни за что не последует моему совету промолчать. Абсолютно верно. Родственник обманул её, пообещав отдать половину страховых выплат, но выданная им наличными сумма оказалась гораздо меньше. Абсолютно верно. Наиболее вероятным источником, от которого она могла узнать эту правду, был именно я. Было очевидно, что она сразу же всё ему расскажет, а сам он легко догадается, кто именно раскрыл его обман. Но я пошел на это сознательно, реализуя свой план. Частью этого замысла было специально раззадорить её просьбой пока ничего не говорить, наперёд зная, что она из принципа нарушит этот запрет, лишь бы не подчиняться моей воле. В чём была моя мотивация? Этот её родственник — её родной отец. Человек крайне скользкий и подлый, не имеющий никакого веса ни в политике, ни в бизнесе, ни во власти. Она ещё с детства то общается с ним после очередного примирения, то не общается после очередной ссоры. Мне захотелось её руками специально испортить не только её отношения с ним, но и мои с ним, чтобы этого человека стало как можно меньше в моей жизни, хотя его и так в ней практически нет. Потом я подумал: а ведь Иисус Христос, как и Владимир Ленин, как и Карл Маркс, тоже был антирасистом. Потом я подумал: у Российской Федерации как у прогрессивного проекта нет проблем с мигрантами, у Российской Федерации как у прогрессивного проекта есть пробелы с русскими. Люди прогрессивно мыслящие эту пробелу безусловно решат. Конечно же, можно посмеяться над тем, в какую сторону испражняться — в сторону Азии или Европы. Можно посмеяться над тем, что кто-то призывает пить верблюжью мочу. Но что, если этот кто-то — сам пророк Мухаммед? В большой политике нет места юмору. Абсолютно верно. Я ведь тоже, как и российские сталинисты-антирасисты, радуюсь ударам Путина по Киеву. Однако природа моей радости имеет совершенно иные истоки. О, пришла в голову эта мысль: "Власть переместилась на восток", когда я вспомнил, как в Римской империи столицу перенесли в Константинополь. Запомнил последнюю фразу из его интервью, которая прозвучала из его уст до момента, когда телевизор погас после моего нажатия на кнопку выключения на пульте: "Начинается с тебя". Представляете, он прямо так и сказал в этот момент! Я подумал, что это хороший знак — погасить телевизор на такой обнадеживающей фразе. И вот это тоже замечательно: я подумал о том, что двери туалета и ванной в этой замечательной квартире в Санкт-Петербурге, в которой сейчас благодаря мне идёт шикарнейший дизайнерский ремонт, выходят на Петрозаводск, на Арктику.

Забавно, но я вдруг подумал о компании Penfolds — это та, которая выпускает вино. Абсолютно верно. Не могу усидеть на месте. Думал о Дарье, которая недавно заселилась в кабинет этажом ниже. Судя по слухам, хотя лично я с ней еще не общался, женщина она очень и очень умная — всё схватывает и понимает буквально на лету. Далеко не дурочка. Ох уж эта Дарья... Откуда же она взялась? Ей ведь только-только исполнилось тридцать, она младше меня. Впрочем, думал я не только о ней. Я чрезвычайно любопытный человек. Хитрая бабенка, чего уж тут говорить — настоящая лиса. В некотором роде такие женщины меня даже восхищают. Этническая татарка, отныне исповедующая православие, причем весьма недвусмысленно: на ней всегда этот золотой крест с бриллиантами, чтобы сразу было понятно — верующая христианка. Она действительно работает недалеко от Финляндского вокзала. Наверное, я думал о ней ещё и потому, что перед тем как прибиться к гособоронзаказу, она многие годы крутилась в сфере страхования. И вдруг я узнаю, что у неё, оказывается, есть некий романтический и эротический интерес к этому пятидесятилетнему корабельному механику. Первое, что пришло на ум: неужели она решила стать еще и голддиггершей? И зачем ей понадобилось неожиданно начинать легальную предпринимательскую деятельность? Женщина весьма опасная, и вот почему. За последние десять лет она умудрилась войти в доверие к нескольким одиноким пожилым людям в разных районах города. После их скоропостижной смерти (подозреваю, что несчастных просто отравили) она неизменно становилась наследницей недвижимости. Правда, не всегда всё проходило гладко — в некоторых случаях ей приходилось отбиваться от разъярённых родственников. Но удивительно и странно здесь другое: она никогда не продавала имущество, в том числе и квартиры, которые ей удавалось прикарманить. Представляете, какая работоспособность? Ведь всё это приходилось совмещать с основной работой — столько дел сразу. Я вообще по жизни так думаю: "Надо уметь работать и не лениться". Честно говоря, не знаю, как в свои под пятьдесят она собирается его охмурять. Он-то мужчина ещё в форме, а вот у неё... прошу прощения за вульгарность, сиськи уже отвисли. Хотя, с другой стороны, фигурка у неё есть, зубы не гнилые, да и пластические операции пошли ей к лицу — в прямом и переносном смысле. Одевается красиво, в конце концов, золотой крест с бриллиантами блестит. Почему бы механику и не обратить на неё внимание? И всё-таки есть какой-то шарм в том, как выглядит эта этническая мусульманка, ставшая православной и отдаленно похожая на цыганку. Забавно, в некотором роде даже забавно на неё смотреть. Я вот подумал: странно даже, что её взрослый сын так и не прибился к какой-нибудь государственной кормушке. Мать с её связями и хваткой вполне могла бы помочь ему с этим вопросом и пристроить на какую-нибудь хлебную должность. Этот её взрослый сын сейчас живет в её основной питерской квартире — в том самом доме, где она, проживая постоянно, умудрилась обзавестись еще одной жилплощадью по отработанной схеме. Сама же она недавно съехала в другой, только что построенный жилой комплекс, который находится довольно далеко от сына. Теперь мать и сын живут раздельно. Впрочем, чистое любопытство — это ведь тоже то, что лежит в основе всей моей практики. Признаться, не требуется никаких особенных интеллектуальных усилий для того, чтобы одна замечательная женщина, состоящая в постоянных приятельских отношениях с нашей хитрой лисой, сообщала все подробности её личной жизни. Делает она это, конечно, не из корысти, а просто по доброте душевной. Сливает она эту чувствительную информацию человеку, который сейчас живет и работает далеко от Санкт-Петербурга и находится с этой хитрой лисой в крайне скверных отношениях. Меня вся эта история совершенно не отвлекает, но и прибыли никакой не приносит — так, просто забава. Что касается меня, то эта хитрая лиса обо мне уж точно не думает, хотя и видела меня несколько раз в жизни. Я вот подумал: каким же шоком для неё было бы узнать, что совершенно незнакомый ей человек вроде меня неожиданно влияет — и подчас весьма существенно — на её жизнь. Причём всегда в негативную для неё сторону.

"Сентябрь… Сентябрь, а уже действительно немного холодновато", — подумал я. "Это утро она пока что посвящает своим домашним делам", — подумал я. "Айзек — это ведь не только имя известного писателя, который, к слову, скончался в том числе и от ВИЧ, но Айзек — это ведь еще и фамилия", — подумал я. Меня душили странные, тревожные мысли. Самая настоящая мания преследования — ей-богу, иначе и не назовешь. В Ломоносов я ехал, естественно, не на своей машине. Я сидел в 403-м пригородном автобусе, который идет из Купчино аж до Соснового Бора. Маршрут очень длинный, он тянется практически через весь юг Санкт-Петербурга. За окном местами мелькали по-настоящему роскошные пейзажи, но они меня совсем не успокаивали. Хотя, казалось бы, зачем думать о плохом? Ведь вот, например, пассажирка рядом сидела и весело рассказывала кому-то, что на окраинах Питера опять видели бегающих кабанов. И ведь правда, они там иногда бегают в прямом смысле слова. Но мне было не до смеха, эти разговоры просто пролетали мимо. Я сидел не у окна и не спереди в этом автобусе под номером 403 и думал о чем-то странном. Я представил себе квартиру, где раньше жил Максим. Это в том самом доме, возле которого располагается небольшой уютный дворик, где на скамейке очень часто можно встретить Юлию с ее инвалидной коляской, стоящей рядом. Это та самая квартира, которую я часто посещаю. И вот мне показалось, что туда нагрянули криминалисты из ФСБ. Ужас какой. Но самое жуткое — зачем они пришли. Мне подумалось, что они хотят украсть, просто похитить мой запах. В прямом смысле слова — запах моего тела. Я глядел в окно автобуса и думал: там, в Москве, в ФСБ — я это точно знаю — научились сохранять запах конкретного человека. Причем без потери качества и на целые десятилетия. Пока я еду в Ломоносов, эти криминалисты незаконно проникнут в квартиру и сделают своеобразный мазок, на котором останется мой запах. И всё, образец у них. И уже не важно, есть ли у них уже другой мой запах для сравнения или это самый первый, первичный образец. А потом в голову пришла еще одна мысль: уходя, они ведь могли прихватить и модель корабля. Красивую, дорогую немецкую модель, которую я давным-давно купил в самой Германии, а потом зачем-то притащил в эту квартиру. Представляете? Мне показалось, что эти сволочи решили утащить ее заодно. Ужас какой. Впрочем, я всегда подозревал криминалистов в России, в том числе и из ФСБ, не только в коррупции, но и в самой обычной, элементарной клептомании. Потом я представил: а если бы Путин хотел похитить запах у какого-то человека, с которым встречался, например, в Кремле? Как бы это выглядело? Он, наверное, посадил бы его за столом в метрах десяти или пятнадцати от себя. А когда мероприятие закончилось бы, криминалисты из ФСБ взяли бы образец запаха этого нужного человека, пока охранники из ФСО следили бы за тем, чтобы эти криминалисты, не дай бог, не приблизились к месту, где сидел сам Путин. А потом я решил подумать о хорошем. А что, собственно, страшного в том, если бы они узнали про эту квартиру, где раньше жил Максим? В конце концов, у меня были бы ответы на все вопросы, да и ничего криминального там нет. Потом я подумал иронично: это точно не то место, ради безопасного посещения которого стоило бы надевать скафандр и обливаться всякой химической дрянью — лишь бы какие-нибудь криминалисты, пусть даже из самого ФСБ, не смогли похитить мой запах.

Я подумал, что даже в большой политике иногда есть место юмору — пусть и совсем небольшое. Действительно, я сменил пароль от компьютера, который никогда не был подключен ни к интернету, ни даже к электросети. Теперь "idiotibidem" больше не является первой частью моего пароля. Согласитесь, есть в этом некоторый юмор — использовать в качестве пароля термин, который начинается со слова "idiot". В голове навязчиво крутилась одна и та же мелодия без слов. Она до боли напоминала тот самый трек из рекламы "Билайн", где привлекательная девушка кокетливо намекает своему парню, что футбол в этой жизни — далеко не самое главное, ведь есть вещи куда важнее и интереснее. Если честно, этот бесконечный повтор жутко отвлекал. В мыслях и без того царил полный хаос, а тут еще и эта навязчивая музыка, которая фоном накладывалась абсолютно на всё, о чем бы я ни думал. Она сидела прямо между ними — известными российскими медийными персонами Олегом Вьюгиным и Андреем Клинцевичем. "Ого, ничего себе, какие лица!" — мысленно удивился я. Сама же девушка оказалась эскортницей из Санкт-Петербурга по фамилии Нарышкина. И надо же было такому случиться, она тоже была "майской" — родилась в самом конце месяца, тридцатого числа. Странная картина, ничего не скажешь. Это было небольшое здание — максимум в три этажа, причем верхняя его часть очень напоминала теплоход. Там располагалась открытая веранда без окон и остекления, а вместо крыши над ней был натянут огромный зеленый тент. За небольшими круглыми столиками сидело много знаменитостей. Посередине этой огромной веранды стоял проектор, который светил на экран — там как раз шла презентация, и какой-то ведущий что-то оживленно рассказывал. Но именно эти трое — Вьюгин, Клинцевич и сидевшая между ними Нарышкина — смотрели вовсе не туда. Их взгляды были прикованы к улице, по которой я в тот момент шел, разглядывая их в ответ. Все выглядело именно так. Мне даже показалось, что им троим не хватает только свесить ноги на поребрик. Тогда они стали бы точь-в-точь похожи на рыбаков без удочек, которые сидят на краю деревянного пирса в ожидании клева, опустив ноги в океан. Я не мог не заметить еще одну деталь: вдоль первого этажа этого здания висели огромные, чистые флаги Китая — ярко-красные полотна с маленькими желтенькими звездочками вокруг одной большой. На секунду в голове даже промелькнула мысль, что всё это происходит в моем родном Кронштадте. Поймал себя на чувстве, будто я иду по улице, один в один похожей на нашу Посадскую. И вот сейчас, прямо перед тем как повернуть направо на улицу Восстания, я вижу это странное здание с китайскими флагами, которое своей верхушкой напоминает теплоход с огромной открытой верандой, где собралось столько людей и вовсю идет какое-то мероприятие. Однако, когда я повернул направо — словно перешел с Посадской на Восстания в Кронштадте — и оглянулся через правое плечо, передо мной выстроились старинные трехэтажные дома. Такие здания обычно встретишь только в самом центре Петербурга или в наших исторических пригородах — где-нибудь в Павловске, Петергофе или в моем же родном Кронштадте, улицу которого это место мне так сильно напоминало. Мое внимание сразу привлек открытый бал